?

Log in

No account? Create an account

Previous 10

Jul. 12th, 2019

Сон. Коза на задание Зевгмы. Название: Страх -2.

***

Звезданула, как выражается бабушка, молния такой силы, что Ленка увидела ее отчетливо аж с закрытыми глазами. И ночник и весь дом напротив погасли до совсем полной коричневой темноты. Хряпнул гром и у Ленки душа ушла в пятки. Сколько Ленка не спрашивала бабушку, что такое душа, от нее ничего вразумительного, как говорила мама, не добьешься. Но что-то точно ушло в ленкины пятки. Какие-то ежики. Один ежик в правую, один в левую. И они там возились и покалывали. С незапамятных времен Ленка полюбило это чувство. Потому что в незапамятные времена научилась звать теплую молочную Большую Медведицу на помощь, когда ей страшно.

***

А в незапамятные времена… Бабушка звала Черную Женщину, когда бабушке было страшно. Мама звала, звонила ЖЭК на помощь. Папа Науку, которая ему все обьясняла. В ЖЭК Ленка раньше звонить пыталась. Но там отвечали или длинные гудки, или короткие или голос, который страшным голосом говорил: девочка не балуйся! Наука только все все время всем обьясняла. А бабушкина Черная Женщина с Черным Ребенком, заключенныя в мателлические скафандры, только которые не двигались, а вросли намертво в металлическую стенку и у которых внутри шлемов были не нормальные люди, как в Капитане Нэмо, а что-то черное, как пожар, были такие черные, что Ленка все время ждала: вдруг оттуда как высунется черная-черная рука и закричит: Отдай мой палец! Проходя мимо них в темноте Ленка быстро сглатывала бабушкины заклинания:

- Господи боже, царица мать небесная, глаголяй на язык и царство и созиждаяй и насаждаяй их! Ко Твоему величеству припадающе со страхом и заступления просяще. Азъ грешен есмь со времени творения законопресту́пником. Заступись за нас грешных и не дай умереть без покаяния! И паче снега убелюся. И я буду спать, когда велено, и вкушать дары за завтраком, что дают! А то Бог накажет.

В общем, в темноте Ленка очень уже совсем давно держалась от Черной Женщины подальше.

И вот однажды у Ленки нашлась Большая Медведица.

Это было так. Ленка посчитала-посчитала длоя порядку овечек. Ну, потому что овечки полезные. Потом посчитала деревья. Деревья тоже полезные. Особенно яблони. Коров считать не стала, потому что мама их боится и они опасные, хотя тоже полезные. Потом еще что-то посчитала. А потом стала думать. Но не по-настоящему думать словами как «подумай, если А и Б сидели на трубе», а без слов — вспоминать. Вспоминала она интересный сон. Он ей недоснился. А жалко. Во сне она играла с тремя медвежатами, в нее ростом, если на задних лапах, в царя горы на школьном дворе. Медвежанами. Потому что они были все девочки, а не мальчики. Там, где горка вниз, к стадиону.

Медвежаны были ее сестрами. Как так — Ленка не знала. Но знала, что это так. А потом они позвали ее с собой.

Нет, сначала они не позвали. Сначала они валяли снежные комы и строили из них дом. Они строили его снаружи. Ленка думала: дом — маленький. Потому что возила рукой по его крыше, заледеневая ее. А потом вдруг сестры медведицы сказали ей: поклонись. И она поклонилась как в Морозко. И сестры вошли туда и говорят ей: пойдем с нами. А она удивилась: как это — пойдем? Это же однокомнатная квартира даже без кухни и коридора. Куда же там пойдешь? Там еще не поместишься! А они рычат: поклонись и входи! Она поклонилась и вошла за ними. И они опять рычат: пойдем с нами! Они сами рычат — а она сама все-все понимает и когда слышит себе, оказывается тоже уже рычит. А там, получается внутри начинается такой коридор, как тоннель в метро. Только вниз, как у лифта. И вот они все залезли в лифт и тут Ленка вспомнила: А меня же мама искать будет! А сестры захихикали так странно. И говорят: а мы как раз к маме приедем! И все лапами кнопку шарят. А Ленка говорит: а к моей маме не этот лифт. А сама думает: как же это мои сестры, если у них другие папа и мама? И бабушка другая? И никак не поймет, что делать? А сестры уже рычат, потому что сердятся. И вот-вот кнопку, которая у Ленки за спиной, нашарят и поезд Ленку куда-то увезет. Она вдруг испугалась и выскочила на платформу. А поезд и поехал. И все. Сестры уехали, а она осталась одна. И думает: на какой же я это станции? А потом ей грустно так стало, что у нее уехали сестры и рассердились. И она думает: вот сейчас придет другой поезд. И я за ними поеду и догоню. А поезд такой, как гусеница пришел — на многих ножках. И Ленка в него залезла. И вдруг не может ни рукой ни ногой двинуть. Хотела крикнуть: мама! Мама! - и не может. Смотрит, а она — кукла фарфоровая в красной шапочке и красном в коричневую клетку красивом платье. И так испугалась уже, что проснулась.

А потом пожалела, что проснулась. Потому что интересно же: а что же дальше с Ленкой-куклой было? Ну, не ездила же она во веки веков и присно в гусенице?

Ну вот, Ленка тогда вспоминала этот сон-вспоминала, стараясь все точно вспомнить. Ленка вспоминала-вспоминала, вспоминала-вспоминала, вспоминала-вспоминала-вспоминала — не словами, а вот как понарошку думать — без слов. И вот когда довспоминала, что сестры рычат: а мы как раз к маме приедем! Она отодвинулась от кнопки и говорит: Ну, хорошо! Я еще посмотрю, что это у нас за матерь такая! А сестры говорят: уж такая матерь, что приходит! Только имя знать надо! А какое же имя? - спрашивает Ленка. Вы что мне его так не скажете? Нет, говорят, так не можем. Она каждому своему ребенку свое отдельное, как отдельная квартира, имя называет. И тут лифт каааак ухнется вниз, - и Ленка проснулась.

И поняла Ленка, что пока вспоминала, то вспоминая глазами — вот как она именно видела во сне, и ушами — точный голос медведицы, то заново попала в тот же сон. Во штука какая!

Только, думает, это один раз так получалась или я все время обратно могу? И чуть было не вспомнила, но тут родители с работы вместе пришли. А потом и бабушка тоже с работы. И надо было хорошо кушать, хорошо делать уроки, хорошо повесить форму и хорошо портфель собрать на следующий день. А потом бабушка читала ей полезную книжку в стихах, которую надо учить для памяти на память. И в результате Ленка так и не успела вспомнить про сестер, а сон ей приснился про овощи и фрукты.

А на следующий день была суббота. И было воскресенье. И были каникулы. И за Ленкой все время ухаживали и с Ленкой все время занимались. И даже сестра приезжала на каникулы. Ну, не мохнатая медвежонка, а шестиклассница Галя, с которой они все время играли то в карты, то в домино, то в лото, то во всякие монополии с кубиками. И Галя все время выигрывала. А Ленка выигрывала в мемори. Тоже всегда. Но Галя никогда поэтому с ней в мемори не играла. Про сон Ленка сначала хотела Гале рассказать. Потому что раз те медвежонки ее сестры, то они же и Галины сесты?

Когда каникулы прошли и Ленка опять осталась одна, оказалось, что сон выцвел. Как прошлогодний календарь на солнечной стенке, когда на дачу возвращаешься. Как ни билась Ленка, у нее не получалось точно-точно вспомнить своих сестер. Вот как будто разозливашаяся сестра Галя мохнатые морды тех трех сестер стерла. Но вовремя остановилась. Потому что если Галке расскажешь что-то такое, особенное, то эта сестра, скажет свое любимое: «А ну, колбаса, докажи!», Ленка как сон доказать может? Не может. Поэтому Галке-палке она ничего на этот раз не сказала. И теперь у нее не с Галкой-палкой вместе от мам виесте был секрет, а у нее с другими, целыми тремя сестрами секрет и от всех, и от Галки-палки-дурацкой-скакалки! Даже если эти сестры во сне. Ну Ленка же не дурат глупая, понимает же, что сон с тремя сестрами — это понарошку. Но в книжках тоже все понарошку. И на картинках. Если на картинке ананас — ее же нельзя вместо настоящего ананаса съесть. Но все равно бабушка вон в альбом картинки собирает на открытках. И даже обертки с шоколада. Там есть такой старый шоколад, т. е. Обертка, что даже папы на свете еще не было!

Добраться до мамы-медведихи было трудно. Ленка все время чего-то пугалась. Вот пройдет на шаг дальше, чем в предыдущем сне и сразу просыпается от страха. Первый раз Ленка увидела сестер, когда ей было семь лет. А увидела Большую Медведицу, когда ей перевалило за девять.

И вот когда Ленка наконец-то увидела Большую Медведицу, то потом долго вообще боялась спать от страха. Она знала теперь настоящее имя Большорй Медведицы. Ну, т. е., понарошку настояшее. Та рыкнула его через большое снежное с черными прогалинами и бурыми хохлами камыша поле прямо к Ленке. Но Ленка так испугалась, что боялась его вспоминать. И боялась, что во сне оно вспомнится само. И поэтому она есть стало мало, чтобы от сытости в сон не тянуло. Если дрема — то это ничего. Но глубоко заснуть оказаться на том снежном поле с черными залысинами она боялась Ее водили ко врачу. Ко врачам. Сначала к одному. Потому к другому. Потом к третьему. Потом Ленка со счету сбилась. А потом ей надо было пить утром круглые голубые таблетки от страха и светло-желтые, странно пахнущие для сна. Ленка умела вызывать у себя рвоту, и даже давиться тихохонько. А потом она играла с другими детьми в шумные игры, шмуно пела песни с папой под аккордеон и шумно тговорила вслух, когда делала уроки:

- В трех ящиках 42 кг овощей. В первых двух вместе 27 кг. Сколько кг овощей в первом ящике…

Но однажды родители или бабушка — Ленка не запомнила кто — заподозрили неправильное, непослушное в том, что каждый раз, выпив таблетку, Ленка отправлялась в туалет или в ванну — лицо зачем-то лишний раз помыть. И однакжды Ленке пришлось оставить таблетки в желудке.

Сестры терпеливо ждали ее. Они не сердились, что она так долго не спускалась к ним в тот мир, который поначалу казался ей то тонеллем, то шахтой лифта, то поездом. Сестрицы ластились к ней пушистыми ушами и щеками. Они подросли — они росли быстрее, чем Ленка, и Белая Сестрица закинула Ленку себе на спину. И они понеслись. Ленка уже ничего не боялась. Таблетки подействовали. И сон не прервался больше ни на миг до самого конца разговора с Медведицей.

Мать-Медведица была огромная. И глаза у нее были как белая роза. Желтые — в которые добавили столько белил, что они стали белые, но помнили о желтом. Каждый из тысячи белых глаз такой огромный, как вся Ленка. Т.е. Ленка-то небольшая, конечно. Даже, можно сказать, маленькая. Это Ленка понимала. Но если глаз такого роста — то он огромный. И что Большая Медведица не существует по-настоящему, Ленка тоже понимала. Ну и сестрицы, конечно, тоже понарошку. Но с тех пор, как с ней заговорила Медведица-Мать, Лене стало все равно: понарошку или нет. Пусть она понарошку чувствуетт, что она не одна и ей с теми, к то с нею никогда не скучно. Лишь бы это оставалось так.

Все равно, что они — как обертка от несуществующего шоколада. Главное, Ленка чувствовала себя так, что как будто она не одна. Главное, что она чувствовала, что если она Большую Медведицу зовет, то та приходит. Для этого уже не надо спать. Лена просто чувствует Медведицу в себе. Такую, как если внутри Ленки помещается куда больше, чем во весь мир вокруг нее. Или… Ну, в общем, главное, что теперь и наяву она чувствовала, что она не одна. А понарошку там или нет — чувства разве докажешь? Разве надо?

Чего Ленка еще тогда не знала, это что она и на самом деле была больше не одна. Это никакой и не страшный сон. И ей никогда больше не будет скучно. Это она узнает попозже. Когда будет самая сильная гроза. И самая жгучая молния. И самых ромкий гром. Не знала еще Ленка и что, когда она научится точно рисовать то, что видит во сне, ее картинки разонравятся и дома и не похвалят их в школе. И что ей это будет уже совершенно все равно — нравятся они кому-то снгаружи или не нравятся. Первое, чему научит ее Большая Медведица — говорить правду только ей, Большой Медведице. А остальным с помощью трех пушистых смешливых сестриц рассказывать то, что остальные хотят слышать. И показывать то, что хотят видеть. Черная Сестрица подсказывала ей просто правильные ответы, такие, какие положено, чтобы Ленку считали доброй. Бурая Сестрица подсказывала ей смешные ответы, так чтобы Ленку считали веселой. А Белая Сестрица подсказывала такие ответы, чтобы все испугались или удивились. Это чтобы не приставали, когда уже невмоготу от них. А рисовать — тут и сестринских подсказок было не надо — рисовать можно просто как все.

На следующие каникулы она неожиданно для всех отказалась ехать к сестре Гале.

- Я больше никогда не скучаю, - сказала она бабушке им родителям так твердо, что чуть не зарычала. - Я больше не скучаю. Я рисую. И пишу! Я рисовать учусь, и писать, - поправилась она, - потому что сама понимала, что то, что видит во сне и то, что рисует наяву — это почти совсем до конца не похоже. До конца вот столечко остается. И то, что сестры рычат, не всегда записывается по-другому языку в рифму. Ей-то, конечно хватало:

Тешты шой-шой валы лу!

Ошты айва аре лу!

Но она подслушала, как родители вслух нервничали, что это так нервные пишут и им не хочется, чтобы она так писала, а то ее в какую-то нервную поликлинику придется отвести. И Ленка перестала так писать, она эти так — хранила в гсебе внутри, а немножко, для других старалась перевести на не нервный язык. Училась писать. Это было вот то, что она называла снаружи: учусь писать и добавлять — это важно для сочинений. Я когда вырасту, то пойду поступать в университет, а там вооот такое большое сочинение пишут. И всет пишут. А выбирают только одно — лучшее!

Картинки взрослым всегда нравились. Нравилось все, что выходило из под Ленкиной кисточки. Нравилось ужасно. Пока она не научилась рисовать.

А Галя… Галя тогда ужасно обиделась.

Она сначала один раз позвонила и сказала:

- Колбаса, ты что совсем что ли спятила там уже? Ты все каникулы будешь дома сидеть? А я уже крепость во дворе построила и младшую школоту предупредлила, что я бью только два раза…

Ленка отвечала односложно. Зажатым в пальцаз беззубым карандашом упорно сново и снова обводя ситуэты медведей на иллюстрации Брема. Галка закипала. Галка кричала. Галка, заругалась, наконец самими уличными школьными словами. Ленка тихо положила трубку рядом с телефоном, пошла за мамой и сказала:

- Мама, вот ты сама тихо послушай, как Галина разговаривает. А потом скажи: я ее влиянию все каникулы подвергаться должна? И чему я у нее научусь?

В конце концов их мамы, сестры, поругались между сосбо, а заодно поругались и обе бабушки. В общем, за эти каникулы точно помириться не успеют. А скорее всего еще и на следующие хватит. Про Галку все говорят, что она злопамятная…

***

Звезданула, как выражается бабушка, молния такой силы, что Ленка увидела ее отчетливо аж с закрытыми глазами. И холодильник перестал урчать и весь дом напротив погас до совсем полной коричневой темноты. Хряпнул гром и у Ленки ежики ушли в пятки. Один ежик в правую, один в левую. С незапамятных времен десятилетняя Ленка полюбило чувство страха и огня, возникающего из темноты. С незапамятных времен десятилетняя Ленка научилась узнать настоящее, одной ей известное, имя Большой Медведицы в этом страхе.

В темноте вспыхнула тысяча белых, как белые розы, глаз и рычание, которое на внешнем языке значило бы приблизительно: «Идем, сегодня я научу тебя новой охоте», - горячим ветром наполнило комнату.

Ленка, бросила беглый взгляд на кровать: да, как всегда полная иллюзия, что она лежит, напившись от страха таблеток, укрывшись одеялом с головой, если мама заглянет. После смерти папы мама часто стала чего-то бояться. Но мама не любила страх. И сама не любила. И Ленке мешала бояться.

Ленка придлирчиво оглядела «место стоянки» и тяжело, по-медвежьи, стала перебираться с балкона вниз.

«Идем, сегодня я научу тебя новой охоте», - горячим ветром наполнило улицу. «Идем, я научу тебя выслеживать добычу» .

То, что во внешнем мире люди принимали за медвежью неуклюжесть и тяжеловесность Ленки оказалось вдруг на самом деле ее особым умением бесшумно ходить и лазать. Ленка мягко, по-медвежьи, спрыгнула на землю.

«Идем, я научу тебя, как выслеживать жертву! Есть еще более великая Медведица. Ее глаза — как у тебя.»

Сон. Коза на задание Зевгмы. Название: Страх -1.

Страх

Когда Ленке было 2 года ее отдали в ясли. Ненадолго. Потому что Ленка стала болеть бронхитами и колитами. Сама Ленка этого не помнит, но знает по рассказам. Зато помнит, как к ним переехала бабушка. Бабушка тоже работала, как и родители. Но совсем не так, как родители. Она не уходила из дома рано утром. И не возвращалась поздно вечером. Она уходила из дома вместе с Ленкой и вместе с Ленкой возвращалась. Бабушка ездила в школы. Раньше она совсем была учительницей. Целый день. И ходила туда-сюда, как папа с мамой. Но это когда она жила с дедушкой. А когда переехала к Ленке, то стала приезжать в один день в одну школу, в другой в другую. В большом коричневом портфеле у нее лежали большие коробки с кинопленкой и маленькие баночки с диафильмами. Диаильмы Ленка не помнила совсем. А, может, помнила. Только не знала, какие картинки она видела давным давно на бабушкиных диафильмах, а какие потом в книжках из шкафа в большой комнате. А вот один фильм Ленка помнила точно-точно. И голос, как он там говорил. Она даже повторяла за голосом и все смеялись, когда она повторяла. Потому что это смешно, когда человек сам говорит, а сам не понимает, что говорит. Потом Ленка, конечно, поняла. Но тогда только понимала, что это весело.

Фильм был про клетки. Из которых и Ленка состоит, и луковая кожура, если ее покрасить йодом, и комната. Кинопроетор стекотал, как пшенное поле на даче. На экране повлялась очень круглая лужа. Это была клетка, из которой все состоит, когда она не одна. В луже кувыркались безголовые человечки. Не то что они были мертвые, как утоновшие червяки, которых гоняет топательным приливом. Они были живые и кувыркались сами, по собственному желанию. Просто родились такие — безголовые. И потом начиналось деление и умножение. И тогда бабушка торжественно обьявляла классу, что вот случилось чудо: один целый мир поделился на два одинаковых целых мира. А когда станет много одинаковых миров, то они станут разными. И это такое чудо, которое всегда случается, если долго смотреть.

Ленка, которую бабушка сажала за парту сзади всех и давала ей бумажку и карандаш тоже училась рисовать деление и умножение, чтобы сидеть тихо. И бабушка всегда всем говорила, какая Ленка умная, потому что сидит тихо и никому-никому не мешает.

Когда Ленке стало три года, дедушка сказал, чтобы бабушка вернулась к нему. Бабушка так и сделала. А Ленка стала уже-большая-и-разумная. Чтобы с ней ничего не случилось снаружи страшного, ее запирали внутри. Вообще, это, конечно хорошо, когда ничего не случается страшного. Но когда совсем ничего не случается, от этого почему-то устаешь.

У Ленки было много бумаги и цветных карандашей. И куклы Маша, Саша и Даша. И кубики. И кукольные кроватки, которые папа делал в воскресенье. И михлики из трех медведей. И юла. И шкаф с самым настоящим зеркалом на дверце, которое мама отдала от своей пудренницы. И домик, который тоже папа сам сделал. Очень большой. Туда даже кошка поместилась бы самая настоящая. Большааая. Но кошку было нельзя, потому что она — инфекция. И михликины кроватки. И одеялка и кофточки, которые сделала мама. И стол в домике... Ленка умела складывать буквы и рисовала их в тетрадках для кукол. Она сама делала тетрадки и сама была учительницей. А михлики не учились, потому что они животные. А инфекцию в школу нельзя.

Но когда сонце переходило из кухни в комнату, Ленка уставла быть учительницей и рисовать буквы. Ее клонило в сон. Но она не спала, чтобы заснуть вечером и не мешать. Она ведь была большая-и-умная-девочка и знала, что дети, которые любят своих родителей, не расстраивают их. А Ленка всегда очень любила своих родителей. И они ее очень любили в субботу и воскресеньн и всегда с ней куда-то шли и что-то мастерили. И читали по очереди вслух, потому что засыпать можно было позже: родители были не усталые.

Ленка не спала, просто смотрела на комнату и думала, где кончается одна клетка и начинается другая. И даже когда родители приходили уже домой не пообедать, а совсем, на ужин, Ленка продолжала смотреть на комнату и думать про невидимые без мелкоскопа клетки. Ей очень хотелось посмотреть и на домик Маши, Саши и Даши в мелкоскоп. Наверное, в маркоскопе они выглядели совсем настоящими большими живыми девочками. Даже, может, еще и побольше Ленки. И нарисованная в книжке кошка тоже наверное становилась там живой. Но никто не мог принести Ленке домой такой большой миркоскоп, как слон, которого привели одной больной девочке. Потому что такой слон был на свете. А такого микроскопа на свете не было. Его еще не изобрели.

Ленке исполнилось четыре года. За весь тот огромный год, пока ей из трех лет исполнялось четыре, большой микроскоп для Саши, Даши и Маши, и для михликов так и не изобрели. Но зато у Ленки выросли глаза. И когда она долго смотрела сначала на солнце, чтобы глаза потом видели светлее, по комнате начинали плясать безголовые человечки. И вот однажды случилось чудо: комната поделилась на две одинаковые. Как будто кто-то резко повернул у огромного шкафа дверь с огромным зеркалом.

Иногда комнат становилось две, а иногда она делилась на четыре. И Ленка была в каждой из них. Но одинаковая, поэтому, когда Ленке исполнилось пять, ей стало хотется, чтобы что-нибудь все-таки случилось. Даже страшное. Ведь когда дверь огромного шкафа повернулась ей было страшно. Но это было лучше. Вместе со страхом было лучше. Почему-то. И страшные сны, которые Ленке теперь снились, было интересно вспоминать. А нестрашные нет. И Ленка выучила новое слово: скука. Ее спросила соседка один раз, когда мама оставила ее постоять у подъезда, пока она еще вдруг забыла термосы, а папа уже ушел укладывать в машину походные принадлежности.

Старенькая соседка спросила ее:

- И не скучно тебе целый день одной?

- Нет, - сказала Ленка.

А потом спросила:

- А что такое — скучно?

Соседка пожала плечами:

- Ну скучно… и все.

Может, она не хотела говорить, - заподозрила Ленка. Она уже знала слово «подозревать». Ей мама обьяснила, что такое подозревать болезнь. И теперь Ленка знала, и как правильно подозревать и что случаентся потом с подозрениями. Но даже если ленкины подозрения оправлываоись передл ленкой и соседка не хотела ничего говорить, то Ленка уже знала: слово можно найти в четырех больших зеленых книгах. И знала как. Это ей обьяснил дедушка, пока один раз Ленка была у них с бабушкой целую неделю, пока папа лег поболеть в больницу.

Ленка знала, что такое скука. И знала теперь, что когда страшно, то не скучно. А страшно — это когда душа уходит в пятки.

Dec. 24th, 2018

Так кем был будда Гаутама?

А давайте коза скажет несколько слов о развитии буддизма? А то у козы шерсть дыбом встает от той путаницы, которая заливает интернет.

Развитие в этом тексте надо понимать не как движение от менее совершенного к более, а как череду событий в линейном времени.

Легенда о рождении Гаутамы в касте воинов в доме князя с наибОльшей вероятностью чистая легенда. То, что сейчас называют «социальный заказ». Четыре касты, которые сами индусы в северной части Индии (светлокожее население) называют варны — цвета кожи, исповедовали веддизм. Ничего общего с техниками работы над собой, которые с самого начала практиковал Гаутама, веддизм не имеет. Брахман не является является просветленным. С каких бы хренов ему просветлятся, если он уже брахман? Дитятей он учится у старших выполнять раз и навсегда заведенные ритуалы в строго определенной форме. Не той ноздрей повернулся к восходящему солнцу — и все, пипец, жди на весь народ беды. У брахмана в голове чуева хуча предписаний, как, скажем у фрезеровщика, который вытачивает особо сложную деталь из катастрофически дорогого материалы. Сначала берем такого-то размера болванку и протачиваем в ней отверстие радиусом три миллиметра строго посередине, потом …

Помимо отсутствия в веддизме понятия просветления и соответствующих техник, в нем и учения о реинкарнации нет. Коза сейчас говорит не о смешанных всего со всем в поздних вариантах, а о самом что нинаесть веддическом веддизме. Ну, тупо, что в книжке у них было прописано.

Помимо полного отстутствия как понятия просветления, так и каких-либо хотя бы смутно напоминающих систему буддистских техник для его достижения, веддизм не имеет никакого отношения как к смирению (подчинение и смирение то ж две большие разницы, если чо), так и к глубокому уважению ко всему живому, пронизывающему ранний буддизм.

Откуда точно пришли прямоносые, гладковолосые, светлокожие, высокие красавчики арии со своим веддизмом пока не понятно, но генетика рано или поздно их «разъяснит». А вот то, что в нем было и чего не было на момент их прибытия на север и северо восток Индии, известно достаточно хорошо, ибо они сильно налегали на письменность.

Кстати, о письменности. Не переоценивайте значение санскрита. Он играл ту же роль, которую в Европе в свое время играли латинский и греческий, а теперь играет британский английский. В Индии по сю пору разговаривают на четырех с половиною сотнях языков (это значит, что носитель одного языка фигушки поймет другого, если не заговорит на английском), 24 из которых, включая английский, используются как административные. (Для сравнения: в Европе говорят на двухстах с половиною языках.) Более того, это разные семьи языков. А семья самая крупная единица в языкознании. Согласно результата языкознатцев, у каждой языковой семьи есть праязык, который потом ращеплялся и превращался в национальные языки. В Индии представлены детища индоевропейского праязыка — распространены от середины Индии тем больше, чем больше на север, дравидийского (из него вышли тамильский, карнататский, телугу, малаялам) — от серединки и дальше на юг, еще две яз.семью на западной и восточной окраинах северной Индии. (для сравнения: на русском языке как единственном национальном, так и втором национальном, говорит 166 млн.чел., на дравидских вариантах — 200 млн.чел.) Так что, если что-то записанно или, наоброт, не записанно в санскритских текстах не значит по отношению к верованиям населения половины Индии ровным счетом ничего. Так что засуньте себе сутры Махаяна и Рамаяну на полку. Это настолько же древнеиндийские тексты, насколько, скажем, древнеримские тексты являются — древнееврейскими. Нет, коза не призывает Вас расстаться с Обезьяном Хануманом, хотя и считает, что образ козы в Рамаяне не раскрыт. Просто предлагает внимательно следить за руками как нынешних, так сегодняшних привелигированных слоев Индии (светлокожие). Они Вам понараскажут не хуже Собянина, как Москва, ну т. е. Как Индия строилась.

Индуизм — это куда более древние верования кучерявых, темнокожих, плосконосых и толстогубых аборигенов Индии, а ныне кучкующихся в южной ее половине. Он уже содержал все компоненты учения Гаутамы, когда арийцы еще пешком под стол ходили. Абсолютно все компоненты, кроме взгляда Гаутамы на смысл жизни.

Во-первых, йога. Т.е. техника, без которой ни фига никакой буддизм не буддизм. Брахманизм — запросто. Мы не можем, конечно, с уверенностью сказать, а не сидела ли уже свою йогу какая-нибудь африканка до появления человека разумного в Индии и т. п. Но из того, что сохранилось в памяти человечества, следует, что индуизм самая древняя из (известных нам) религий и философий. Во-вторых, учение о реинкарнации. В-третьих, учение о мире (в смысле замирения, дружелюбия), связанное с реинкарнацией. В-четвертых, учение о порядке реинкарнаций (карма).

Каким, спрашивается, образом в глубокой древности дитя и воспитанник белой касты военных мог ничего не знать о брахманизме (нет даже рефлексов брахманизма в его Учении), но полностью постичь учение черных южан, где никто из представителей первых трех каст (воины, священники, работники производственной и услуг сферы? Да никаким, простите. Ну т. е. Если исключить наше любимое православное «чудесным образом» на все случаи жизни.

Легенда о дворце и тайными вылазками за его стены сама по себе одна из прекраснейших притч человечества. Именно как притча. Да, позже она была перелицованна, чтобы иещераз утвердить власть белой косточки и голубой крови. А что, где-то когда-то было иначе? Ну, включите телевизор и сразу узнаете и почему крымнаш и каким образо Украине лучше было оставаться российской колонией.

С волшебной легендой ни в коем случае не надо как-то бороться (напоремся!), предавать ее чему-нибудь вроде огня или забвения. Возможно, и придумана она тем самым Гаутамой, еще до нашествия ариев, т. е. лет так тысячи за две до импорта вед в Индию. А может, и случилось так все на самом деле. Только без участия военщины и брахманов. Когда золотой век чернокожих южан Индии стал перетворятся на железный. Когда блаженное изобилие и самое дорогое из благ — досуг, резко сменилось голодным истощением и непрерывным истощающим трудом. И говорил Гаутама не санскритью, а одним из дравидских наречий. Так что держите ухо востро!

Ваша коза

Mar. 29th, 2018

Вороны

Папа умер внезапно.  Я паковала чемодан, чтобы лететь к нему встречать Новый Год вместе. Паковала медленно. Не столько потому, что вращалась по дому, как бешеная юла, стараясь вдвойне и втройне застраховать нормальное течение его хитровыгнутого русла без меня.Read more...Collapse )

Nov. 1st, 2017

Синдром Мюнхаузена - делегированный (би прокси)

Чот коза никак мозги в кучку не соберет, а надо бы написать. На русском почти ничего не оказалось. Да и уявропя на самом деле не густо. Странное какое-то расстройство поведения. Вроде старо как мир.  А вроде только в 1977 открыли. И пишут только об экстремальных формах, как мама типа ребенка уже совсем убила или там всю жизнь в кресло-каталку загоняла. Давайте, своими историями подсобляйте. Мы эту сову разъясним.

Sep. 25th, 2017

(no subject)

А кто-то, кроме козы, посмотрел с глубоким интересом хотя бы последнее шоу с Дианой Шурыгиной?

Aug. 22nd, 2017

(no subject)

Вдох. Змея

устающего летнего зноя

с тихим блеском сухим

неспеша увядающих роз

осторожно скользит

между вспышками каменных яблок

в никуда, в никому, в никогда,

откуда приходит Христос.

Мох-земля

с безмятежностью аналоя

держит ворохи схим,

истлевающих в свете берез.

Шмель так важно лежит -

как бестактный и яркий подарок -

на пороге в моё никогда

из несостоявшихся слез.



(в ответ на стихи Марины Ефремовой)

Aug. 15th, 2017

В очередь, сукины дети! В очередь!

Ритмика дат смысл имеет, человек вообще тварь ритмически восприимчивая. А юбилейное мышление - когда в такой-то юбилей обязательно высказываться, думать и чувствовать так-то и так-то - это уже другое, лишь левым мизинным пальцем касающееся ритмики.
В частном порядке юбилейное мышление чаще всего возникает в старости, не столько физической, сколько душевной и духовной, хотя и физической тоже. С возрастом женщина все дальше отходит от живого мира, бо иных уж нет, а те далече, бо сталкивается с реальностью личного, собственного одиночества, а не общем знанием, что вообще-то это бывает. Бо сталкивается  женщина с тем, что те ее знания, которые ее когда-то делали такой привлекательной, отделены, сепарированы от реальности  пробелом того, что она уже не может понять по сути, ибо чувства ее уже не с нею, лирика дат исчезает, возниткают их межевые столбы.
В общественном порядке - это признак старости культуры, тоже прежде всего духовной и душевной, ее старческой ригидности.
Сепарированная от остающегося молодым мира, все более сперирующаяся от остального мира Россия (бо полной изоляции в жизни не бывает, разве что ты аббат Фариа в каменном мешке - да и тот таки получил "окнов Европу", т.е. лаз к Эдмону Дантесу) все усерднее цепляется за юбилеи. А дальше - все ближе к "Дню сурка" и "Двенадцать ноль одной по полуночи".  Юбилей начинает растягиваться. Его празднуют не день и не три. И даже уже не год юбилейный. Уже да года КАНУНА одного только по пути к юбилею. Повторение - мать учения пока именно учение, удел духа молодого, происходит. А когда повторение регламентирует учение - это обезумевшая мать.
"Лучше бы в эти два года и вовсе не было бы фильмов о Государе, чем тот, который называется “Матильда”. Минимум того, что можно сказать про такое - отсутствие деликатности. И ничего хорошего в этом выборе я не вижу. Либо прямо провокативный пиар-ход, либо большая ошибка, отсутствие какого-то такта и чувства меры, в канун столетия расстрела Царской семьи сам выбор подобной темы."  Остановите на два года мир до, и еще на год во, и еще на два года после. " (цитата задом наперед - прием такой есть, для осмысления текста, чтобы мерным ритмом его разум не укачало, сердце не усыпило). Вы не можете пять лет не дышать? А в стареющей культуре дышат по очереди. Не знали?

(no subject)

Коза доспорилась об ориентациях. Вылетает после очередной дискуссии на Православных полях об ориентациях и ювенальных юстициях проверить, насколько точно в свежей статье передано содержание канадского билля 89. Бо Православие сейчас суще существует уже, кажестся не в двух ипостасях, а в количестве двух, разных. И никода не знаешь, из какого статья прилетела. Ну и читает зараз: transgender Lachs im kanadischen Handel (трансгендерный лосось на прилавках Канады). И, главное, остальной текст по смыслу подходит. Мол, наследственность лосося содержит ген, который позволяет ему быстрее расти, мол, общественность против, но, мол, против-то она против, а четыре с половиной тысячи килогграм быстро схомячила. Не, ну все сходится, и общественность, и включение этого гена при определенных условиях окружающей среды. И  поведала  коза с пылу с жару одной друге о новом открытии в механике трансгендера. Друга пыл козы охладила:  лолось был transgener лосось.
Доктор, я доживу до пенсии?

May. 16th, 2017

Не пугайтесь это мы тут с Хатульмаданом выясняем конфессиональные отношения...

Хатульмадан:
Тут такое дело. Во-первых, Лютер не выступал изначально против Папы. Он, наоборот, пытался обращаться к Папе как к третейскому судье. Не буду тебе пересказывать все перипетии, но канитель там закрутилась поначалу обыкновенная, что-то типа спора между хозяйствующими субъектами (очень условно, конечно). Лютер вывесил свои тезисы вовсе не как протест какой-то, протестантами их совсем по другому поводу прозвали, кстати)))). Это был обычный порядок: если кто-то хотел инициировать университетский диспут по какому-то теологическому вопросу, он вывешивал тезисы своего доклада на двери виттенбергского собора, которые служили такой городской доской объявлений. И долгое время это не выходило за рамки самого заурядного теологического спора.
Уверен, что если бы Папа не стал быковать, весь пар по обычаю спустился бы. Лютер по сути не сказал даже трети от того, что спокойно высказывала та же профессура Парижского университета - без каких-либо последствий. По крайней мере - вначале.
Тут надо понимать, что запад в то время уже долго находился в предреформационной ситуации, когда все как положено: верхи не могут, низы не хотят или наоборот. Церковь только ленивый не критиковал. Самое смешное, что Папа Лев X, с которым Лютер закусился, сам ратовал за перемены в Церкви. Кстати, когда уже все закрутилось, он предлагал Лютеру кардинальский сан, чтобы тот перестал бузить, но нашего Мартина уже понесло.
К тому же, что тоже очень важно, начало 16 века в Европе - это время формирования национального самосознания. Если до этого народ ощущал себя как берлинцев или виттенбергцев, то теперь стали думать о себе как о немцах - единой нации.
Другой аспект заключается в том, что Папа уже вс БЬех достал тогда в том смысле, что все считали, что "мы кормим Рим, все, что делаем, уплывает туда" (хотя это далеко не так, но такое мнение было распространено). И курфюрсты очень хотели освободиться от податей Риму и самим править и жать соки из своих земель. Поэтому Лютера поддержали власть имущие - из своих шкурных интересов, конечно. Но здесь надо понимать, что народ тогда мыслил религиозно и все свои порывы обязательно оправдывались служением Богу (как сейчас - торжеством демократии, например) - они искренне так считали.
Короче, Лютера в некотором смысле использовали для достижения политических целей. Что для него было благом, когда Папа объявил на него охоту, его спрятал курфюрст Саксонии Фридрих.
Короче, заварилась каша, где смешало все: Бог, интересы власть имущих, национальное самосознание, формирующийся капитализм и т.д.
Но Лютер тоже не был простым сыном рудокопа, как на наших православных сайтах обычно пишут уничижительно. Во-первых, это просто не так, поскольку его отец к тому времени был уже богатым человеком, владельцем шахт и членом городского правления. А во-вторых сам Лютер уже был доктором теологии, профессором университета, настоятелем виттенбергского собора и смотрителем 11 августинских монастырей в округе Виттенберга. То есть он ощущал себя не как тварь дрожащая, а как имеющий право.
Но самое главное, даже после фактического раскола десятилетия это не ощущалось как раскол. Да, были евангелические приходы (тогда еще лютеранскими их не называли) и папские (католическими тоже тогда не называли), но это все равно было как бы одной Церковью, хотя и спорящей между собой. Даже когда крестьянские войны начались, даже когда 30-летняя началась.
Лютеране очень ждали и взывали к созыву Вселенского собора, на котором хотели все уладить и разобраться, кто прав, а кто нет. Но уже когда в 1545 созвали Триденский собор и когда не пригласили туда лютеран - вот тогда стало приходить понимание...
Так что там все не просто, как обычно пишут в кратком содержании.


Коза:

Пока отвечаю на первый тезис.
"Лютер не выступал изначально против Папы. Он, наоборот, пытался обращаться к Папе как к третейскому судье."

Но перед ответом предпосылаю следующее: нет, я не шибко пользуюсь рассуждениями о протестантизме брытьев и сестер моих по конфессии. Принимаю их к сведению. Приняла настолько, что предложила тебе пойти выйти с православного форума.
Там попросту нереально было бы всерьез обсуждать Лютера.  В лучшем случае мы бы там спиной к спине у мачты отбивались бы от вполошившихся  Саш и Вячеславов. А я хочу не отбиваться вместе с тобой, а драться против тебя.  Так что вынесем пока мое православие за скобки.

Итак:

Не согласна.
В порыве душевном устроить митинг можно.  Но он же не бунт учинил. А оранжевую революцию.

Мартин действительно разместил свое "объявление" в обычном для  "стенгазеты" месте.     Но не потому, что обращался к Папе как к судье.  Было бы это так, послал бы ему реляцию малым ходом или сам пошел бы с котомочкой за плечами,  как ходоки, мол, бью тебе челом...  Что он сделал где-то за пять-шесть лет до этого.
Теперь он не челом бил, а по челу.  Стрелку забил. Манифест, типа марксоенгельского написал.  Папа так или иначе должен был ответить на предъяву.  Папа и ответил.  Мартину светила дубинка инквизиции. Но Папа Мартина недооценил. Годы между челобитьем Папе и манифестом, Мартин провел в непрерывных разъездах по Папской имеперии. Доказательств, конечно, у Козы быть не может, что Мартин не тратил время зря и вел тайные переговоры.  Но к моменту, когда его попытались схватить, у Мартина оказалось все схвачено.
С какого бы перепугу иначе его "похитили" по пути на суд, припрятали, снабдили фальшивыми документами и стали обхаживать и в буквальном смысле слова откармливать.


За душой у Мартина был вещмешок и горбушка хлеба, и сам он был похож на жертву концлагеря.  А тиражирование Библии стоило денег. Деньги в него вкладывали весьма имущие. Это два.

Он как бы течение нескольких недель умудряется перевести Библию. Это малонаучная фантастика. Да не один поэт-переводчик не уложится в такое время, сотворить огромный по обьем и шедевр по качеству перевод.  Это три.

Несмотря на новейше масс-медиа, печатный станок, сыгравший свою роль в революции, переоценивать эту роль оного не стоит.  Народ не только не умел читать по латыни, народ в массе своей вообще не умел читать.  И думать, извиняюсь, тоже. (С тех пор это, кстати, не изменилось). Тем более так шустро, чтобы прочитать всю Библию, осмыслить
до такой степени, чтобы зараз не страшиться геены огненной за шаг вправо, шаг влево. (Посмотри на форум.  Там больше половины именно трясется, стоит тэтот самый шаг сделать и тут же бьет св. Матронной по башке.  А это люди куда более образованные, даже если они всю жизнь только телевизор смотрели.)  Какие-то "народники" уже успели втихушку провести революционную агитацию. Это четыре.

Как показывает история Катарины Бора и ее сподвижниц, функционировали каналы, по которым запрещенная литература проникала даже в такие монастыри, где одной из форм аскезы был запрет монахиням общаться друг с другом. Не забывай, что в значительной степени Мартин опирался на женщин, прежде всего женщин грамотного сословия, которых упекали в монастырь, чтобы не оттопыривались.

(И тут кОза встает на задние копыты, оттопыривается и громко вопит: да здравствует первая феминистка в Германии! Да здравствует Катарина Лютер!)


Previous 10